Блог клуба - Христианское искусство

 ФЕНИКС   На связи с единомышленниками           

 Поддержка проекта 

Авторизуйтесь с помощью соцсетей и служб

Главная Клубы Христианское искусство Блог клуба - Христианское искусство
+18069 RSS-лента RSS-лента

Блог клуба - Христианское искусство

Администратор блога: Демид
СВЯЩЕННОМУЧЕНИК ИЕРЕЙ КОНСТАНТИН ВЕРЕЦКИЙ.
СВЯЩЕННОМУЧЕНИК ИЕРЕЙ КОНСТАНТИН ВЕРЕЦКИЙ.


Священномученик Константин Верецкий родился 21 мая 1874 года (по старому стилю) в селе Пятихатки Ростовского уезда Екатеринославской губернии (ныне это Неклиновский район Ростовской области) в семье священника. Примерно с 1750 года сложилась семейная традиция: если в роду Верецких рождался мальчик, то он становился священнослужителем. Такая судьба была уготована и маленькому Косте.

Вскоре после рождения мама повезла его в Таганрог, где в то время жил праведный человек Павел Стожков. Верующие люди приезжали издалека, чтобы увидеть Павла, побеседовать с ним. Праведник благословил будущего священника в младенческом возрасте. Примечательно, что в 90-е годы прошлого века Павел Стожков был канонизирован Русской православной церковью как Павел Таганрогский.

Любимой книгой Кости, его сестер и братьев было Евангелие, которое с детства читала им мать. В семье говорили на русском и украинском языках, поскольку Верецкого-старшего часто переводили из храма в храм, он много ездил по Малороссии и по Области Войска Донского. Еще у Александра Ивановича был красивый баритон, а у матери Константина - нежное сопрано. Они часто вечерами задушевно пели украинские песни. Это создавало в семье атмосферу любви и взаимопонимания, которая делает детей счастливыми...

Константин получил образование в Екатеринославской духовной семинарии (в то время Ростов-на-Дону был уездным городом Екатеринославской губернии). Верецкий отличался прекрасной памятью и усидчивостью, блестяще изучил богословские науки. По окончании семинарии решил пойти по стезе образования, став учителем Слова Божьего.

С юношеского возраста Константин часто приезжал в Ростов к своему троюродному брату и лучшему другу Мануилу, который жил в Никольском переулке (ныне Халтуринский), 38. Он тоже получил духовное образование в Екатеринославе, выдержал экзамен на диакона и был причислен к Казанской церкви Ростова-на-Дону.
Частые приезды в Ростов сыграли решающую роль в судьбе Константина. Совсем недалеко от квартиры Мануила Верецкого, на Пушкинской 33, находился дом предпринимателя Ивана Николаевича Орлова. Константин познакомился с его дочерью Евлампией. Она была одной из богатых невест Ростова, имела хорошее образование, была скромна, помогала нуждающимся. Но ее отец не хотел, чтобы дочь выходила замуж. По одной из легенд, во время своего приезда в Ростов в 1893 году праведный Иоанн Кронштадтский предсказал Ивану Орлову, что замужество его дочери закончится несчастьем. Поэтому глава семьи сразу указывал на дверь всем без исключения женихам.
ИНОК КИПРИАН (БУРКОВ).
Владимир Нордвик.


ИНОК КИПРИАН (БУРКОВ).


Валерий Анатольевич Бурков до пострига.


Хозяин комнатушки, где пахло ладаном, а по стенам висели простенькие бумажные иконки, открыл дверь, впустил внутрь, аккуратно повесил на гвоздь подрясник с Золотой Звездой, сел на койку, отстегнул протезы вместе с ботинками, поудобнее устроился на застеленном одеялом матрасе и предложил: «Начинайте. Спрашивайте…»

— Извините, как к вам правильно обращаться?

— Отец Киприан или батюшка. И то и другое будет верно.

— С мирским именем вы окончательно распрощались?

— Ну, если назовут Валерием Анатольевичем, конечно, отзовусь, хотя это и не совсем верно. Я ведь принял монашеский постриг, все, что было раньше, осталось в прошлой жизни.

— Которая сколько длилась?

— Пятьдесят девять с половиной лет. До 6 июля 2016‑го…

— Герой Советского Союза полковник ВВС Бурков заслужил, чтобы о нем поговорили.

— Так считаете? Слушайте, если интересно. Я пошел по стопам отца, военного летчика. Хорошо помню, когда впервые сел в кабину самолета. Мне было лет пять или шесть, мы жили в тот момент в Кустанае. Отец спросил: «Хочешь полетать?» Меня усадили в бомбардировщик Ил-28, надели шлем, пристегнули ремнями, завели двигатели… Кабину не расчехляли, я ничего не видел по сторонам, но думал, что так и надо. Папа комментировал: «Приготовиться! Взлетаем! Набираем высоту! Делаем вираж!» Я затаил дыхание и внутренне трепетал. Минут через пять мы «приземлились». «Ну все, сынок, вылезай».

Семья колесила по авиационным гарнизонам, нигде подолгу не задерживаясь. Два-три года и — на новое место. Шадринск, Челябинск, Новосибирская область, Алтайский край, Подмосковье… Иного пути для себя я не видел: только в летное училище, только в небо. Правда, дорога оказалась не такой прямой, как представлялось.

До девятого класса я учился нормально, даже хорошо. Занимался легкой атлетикой, плаванием и боксом, играл на баяне, гитаре, балалайке и домбре, ходил в музыкальную школу и радиокружок. Где учился, создавал вокально-инструментальные ансамбли, пел, солировал на гитаре. А после восьмого класса меня отправили на каникулы в село Боровое Тогучинского района Новосибирской области. Дядя Витя, батин брат, работал там охотоведом-инспектором. Трех месяцев мне хватило, чтобы по уши влюбиться в местную девчонку, и я решил ради нее остаться, пошел в сельскую школу. А тут начались проводы односельчан в армию. Я впервые попробовал самогонку, затем и махорку, а потом и подрался. К декабрю дядя Витя уже не мог меня терпеть. В итоге я оказался в школе-интернате в соседней «вражеской» деревне. И за год из примерного знайки-отличника, увлекавшегося астрономией и вычислявшего по ночам метеоритные потоки, превратился в трудного подростка и двоечника, которого могли бы отчислить за плохую учебу и поведение. Но не отчисляли, ждали, что уеду обратно в Челябинск. Я и сам хотел бросить школу, стать механизатором широкого профиля, даже пошел на курсы трактористов. Думал навсегда остаться в Боровом, но родители забрали. Они тогда разводились, и мне не хотелось их видеть. Развод не лучшим образом повлиял на меня, особенно тяжело он отразился на моей сестренке Наташе, она младше на три года.

Поскитавшись без жилья по друзьям, я все же вернулся в Челябинск. Но и в городе не сразу переменился. Приехал с патлами до плеч, быстро сколотил ансамбль, и мы стали играть на свадьбах. Со всеми вытекающими, как говорится… Господь остановил меня в падении. Зимой я заболел ангиной и попал в больницу с осложнением на почки. Поступление в летное училище оказалось под вопросом, мог не пройти по здоровью.


ИНОК КИПРИАН (БУРКОВ).


В. А. Бурков с родителями и сестрой.


Тогда у меня и состоялся очередной серьезный разговор с батей. Дал слово, что прекращу шарахаться с друзьями где ни попадя и возьму себя в руки. Окончил школу с тройками, но в училище прошел. Может, отец и замолвил словечко перед кем-то из преподавателей, не знаю…

— Это какое училище?

— Челябинское штурманское. Батя в свое время тоже в нем отучился. Первый год занимался вразвалочку, не напрягаясь, а когда на втором курсе стали летать, тут интерес и проснулся. К моменту выпуска я в числе десяти лучших получил квалификацию штурмана третьего класса. Мне с Толей Чирковым даже дали десятидневный отпуск, и мы тем же вечером потопали из части в город по шпалам, поскольку электрички уже не ходили.

— В каком году вы окончили учебу?

— В 1978-м. Но до того я успел несколько раз крупно поссориться с командирами. После поступления на ровном месте возник конфликт с комвзвода, который решил меня перевоспитать. В любой спорной ситуации виновным назначал курсанта Буркова и тут же радостно объявлял пять суток ареста.

— Так вы с «губы» не вылезали?

— Командир роты успевал отменить приказы, поэтому впервые по-настоящему я загремел на третьем курсе, когда в дым разругался с комбатом. Я ведь язык за зубами не держал, вспыльчивым был, не разбирал, кто передо мной, говорил в глаза что думал. Вот и нарывался. В армии командир всегда прав. Даже если не прав… Словом, на «губу» я почти не попадал, но в личном деле осталась запись о сорока восьми сутках ареста. Рекорд училища со знаком минус…

Я и в боевом полку продолжал зажигать, схлопотав от обиженного командира характеристику, с которой в тюрьму не берут. Сам виноват: гонор бил через край!

Служил я в Воздвиженке Уссурийского района Приморского края. Меня оставляли в училище, сразу давали капитанскую должность штурмана-инструктора, но я хотел летать в боевом полку. Просился в Нежин на Украину, где базировался полк Ту-22, но попал на Дальний Восток, куда, честно сказать, не рвался. Но все к лучшему…

Летал я три года — до декабря 81-го. Вдруг поднялась высокая температура, меня госпитализировали с воспалением легких, но обнаружили… очаговый туберкулез. С таким диагнозом в небо не пускают. Даже при полном выздоровлении полагался трехлетний «карантин» по 220-му приказу министра обороны СССР.
Спойлер
«РЯДОМ С НИМ КАЖДЫЙ ЧУВСТВОВАЛ, ЧТО ТАКОЕ ЦЕРКОВЬ-СЕМЬЯ» Памяти протоиерея Димитрия Смирнова.
«РЯДОМ С НИМ КАЖДЫЙ ЧУВСТВОВАЛ, ЧТО ТАКОЕ ЦЕРКОВЬ-СЕМЬЯ» Памяти протоиерея Димитрия Смирнова.



Сегодня мы прощаемся с протоиереем Димитрием Смирновым. Если бы каждый сподвигал себя в той же мере трудиться и над собой, и над семьей, и на вверенном месте служения и работы – мы бы жили в совсем другой стране, в другом мире. И нам, как и ему сейчас, не стыдно было бы встретиться лицом к Лицу со Спасителем.

Об отце Димитрии тепло вспоминают и сослужившие с ним священники, и соработники-соратники, и прихожане.


«Идти туда, где люди. И там начинать служить!»

Протоиерей Константин Татаринцев, настоятель храма Вознесения Господня за Серпуховскими воротами, заведующий сектором воздушно-космических сил России синодального отдела по взаимодействию с вооруженными силами и правоохранительными органами:

– С отцом Димитрием мы знакомы с конца 1980-х годов. Я тогда вернулся из армии, восстановился в аспирантуре в институте и посещал общину отца Владимира Воробьева. Ровно год назад в этот же день, что и отец Димитрий, 21 октября почил Сергей Алексеевич Беляев – археолог, у которого я трудился все студенческие годы в экспедициях. А сам он уже тогда сотрудничал с Московской Патриархией, помогая в обретении мощей святых, – в некоторых из этих работ участвовал и я, а после по благословению отца Владимира рассказывал об интересных эпизодах. Так однажды мы собрались на квартире духовных чад батюшки, и среди участников я впервые увидел тогда еще достаточно молодого, с белым крестом, отца Димитрия Смирнова. Меня, помню, поразила его позиция. Мне-то тогда, еще и со всеми этими раскопками, виделось, что надо старые храмы реставрировать, какие-то исторические места возрождать. А он, наоборот, уверял:

«Надо идти туда, где люди. В спальных районах ставить хоть из фанеры первые храмы, и главное – начинать служить! Господь и священники нужны там, где сейчас люди! А не памятники истории и архитектуры…»

После общения в кругах археологов мне эта мысль показалась революционной. Это, напомню, еще 1980-е годы – тогда ни о каком Втором Крещении Руси большинство и мечтать еще не начинало. А он был новатором, который во многом двигал то, что и стало – возможно, благодаря таким, как он, – происходить.
Спойлер
СТРАХИ, «ВИДЕНИЯ», БУНТЫ: ИСТОРИЯ ОДНОГО КАРАНТИНА. Памяти Московского архиепископа Амвросия (Зертис-Каменского; † 1771).
СТРАХИ, «ВИДЕНИЯ», БУНТЫ: ИСТОРИЯ ОДНОГО КАРАНТИНА. Памяти Московского архиепископа Амвросия (Зертис-Каменского; † 1771).

Архиепископ Амвросий (Зертис-Каменский).


Это событие забыто напрасно. Сумерки переживаний и кровавые блики мятежа – это всё про нашу историю. И всякий бунт, не только русский – бессмыслен и беспощаден. Забытые же события способны повторяться.

Москву бросили на произвол судьбы в 1771 году. Ни начальствующие лица, ни простой люд, ни сама императрица не могли и помыслить, что в сердце России случится что-либо подобное.

Война и чума.

Уже как третий год полыхал огнем фронт. Войну спровоцировали западные державы, но напала на Россию Турция. И когда лучшие полководцы, такие как Петр Румянцев, Александр Суворов и Михаил Кутузов, побеждали вдесятеро превосходящего противника, напасть подкралась с самой неожиданной стороны. В турецком войске появилась чума.

Вопреки расхожему мнению, зараза в войске противника поражает не только противника. Не терпя слаженных действий русского воинства, турки в панике отступали, бросая свои пожитки на поле боя. Многие охотно сдавались в плен. Так наши солдаты соприкоснулись с зараженным противником и с инфицированными вещами.

В то время (шел январь 1770 года) в Яссах расположился на зимние квартиры корпус генерала Штофельна. Там-то в госпитале врачи впервые отметили резкое увеличение больных лихорадкой, у которых через семь-восемь дней появлялись паховые бубоны. Относительно диагноза возникли сомнения. Врачи боялись признаться сами себе в том, что они видели. Штофельн же не хотел и слышать о чуме, слишком уж катастрофичны представлялись последствия возможной эпидемии. Он приказал врачам подать ему письменный рапорт о том, что начавшаяся болезнь есть «горячая лихорадка с пятнами». Доклад составили, и лишь один из врачей отказался его подписать.

Вовремя не распознанная болезнь перекинулась на всех лежавших в госпитале, которые в короткий срок стали умирать. Затем перешла и на корпус, от чего в Яссах умерло несколько тысяч солдат, а затем перешла и на город, где люди умирали прямо на улицах. Два греческих врача бежали при первых же признаках эпидемии. Русские полковые врачи продолжали жертвенно ухаживать за больными и заражались сами.

Всюду расползались слухи. Главнокомандующий Петр Румянцев направил к Штофельну в Валахию доктора Ореуса для выяснения характера болезни. Прибыв в Батуманы, он обнаружил, что город пуст. За городом ему повстречался русский офицер, который рассказал, что два месяца назад из Ясс в Батуманы попала моровая язва (так называли чуму в те времена). Из населения почти в 3000 человек умерло 800, остальные бежали в горы, где большая часть их умерла. В гарнизоне города из 320 солдат умерло 110, а еще около 50 были больны со всеми признаками бубонной чумы.

В Яссы Ореус прибыл 10 мая 1770 года. Чума уничтожала город. Больных выносили в окрестные леса, где они лежали без всякой помощи, разве что родственники приносили им воды и пищи. Ореус предложил ряд санитарных мер, жесткую изоляцию и запрет многолюдных собраний (в том числе общие собрания на богослужение). Генерал Штофельн на эти меры соглашался с трудом, но вскоре он сам, посещая больных солдат, заразился и умер.

Благодаря мерам, предпринятым Ореусом, чума не перекинулась на основную русскую армию. Однако местное население оказалось заражено. Из Молдавии чума перешла в Польшу. Из Польши – на Украину. В Киеве моровая язва разбушевалась в августе 1770 года, оттуда в сентябре она попала в Севск. И вот уже оттуда поздней осенью добралась до Москвы.

Москва в эпицентре.

В конце ноября в Московском генеральном сухопутном госпитале умер один из врачей, как записали в заключении, «от гнилой горячки». После этого один за другим стали болеть и умирать служители госпиталя.

Главный доктор госпиталя Афанасий Шафонский (один из основоположников отечественной эпидемиологии) диагностировал моровую язву – чуму. Совет известных в Москве врачей подтвердил начало эпидемии. Уведомили начальствующего в Москве генерал-фельдмаршала Петра Семеновича Салтыкова (1698–1772). Госпиталь, в котором находилось около 1000 человек и оставался сам Шафонский, оцепили военным караулом и отрезали от всякого сообщения с городом.
Спойлер
ПРОТОИЕРЕЙ ПЕТР БАХТИН, ЕГО ВОЕННЫЕ ОРДЕНА, ДВЕ ПОХОРОНКИ И ПЯТЬ ЛЕТ ЛАГЕРЕЙ. Из цикла «По Руси». Автор протоиерей Павел Недосекин.
ПРОТОИЕРЕЙ ПЕТР БАХТИН, ЕГО ВОЕННЫЕ ОРДЕНА, ДВЕ ПОХОРОНКИ И ПЯТЬ ЛЕТ ЛАГЕРЕЙ.  Из цикла «По Руси».  Автор протоиерей Павел Недосекин.


Протоиерей Пётр Бахтин.


Отец Петр был из семьи репрессированных. Семья проживала в Орловской области, недалеко от города Ливны. Сначала забрали отца, и тот пропал. Потом мать Татьяну с детьми отправили в Казахстан как семью «врага народа». Стал Петр жить в Караганде. Мать всё время молилась. Сам Петр потом всю жизнь вспоминал: «Кабы не моя мама-молитвенница, где бы я теперь был?»

В общем, рос, как все в социалистическом обществе. В церковь не загонишь, молиться не заставишь. Был у Петра друг, сверстник, из такой же «благополучной семьи», сын расстрелянного врага. Жили дружно, окончили школу, пошли на работу. На заводе стали им предлагать вступить в партию. Мать отговаривала, но Петр стоял на своем. Тогда она уговорила Петрушу перед тем, как идти заявление подавать, съездить всё же к старцу Севастиану. Кто в те годы жил, знает, что это был за старец. Многие о нем слышали, великий был человек.

Петр, в свою очередь, объяснил другу, что, мол, вот, мать настаивает сначала к Севастиану съездить, у него спросить. Поехали друзья вместе, за компанию. Друг, по словам отца Петра, был верующий, молитвы знал, «а я так себе, всё больше, чтобы только уступить матери».

Отец Севастиан принял обоих сразу. Выслушал и сказал: «Ты, Петр, в партию не ходи, другой у тебя путь. Ну а друга твоего всё равно не удержишь». Так оно и случилось: вступил друг в партию, Петр же всё тянул да тянул.

А тут война. Забрали Петра на фронт. Перед уходом в военкомат мать сказала ему: «Вот тебе от меня нательный крестик, никогда его не снимай, и Бог тебя будет хранить». «Ладно, – подумал юноша, – в этом послушаю маму, Бог с ней».

«Кем я тогда был?! – вспоминал отец Петр. – Парень крепкий, рослый, почти два метра, грива на голове густая, так что расчесать нельзя. Посмотрели на меня в приёмной комиссии и послали учиться. Подполковник, который принимал новобранцев, при этом заметил: “Ну, Бахтин, хотя у тебя анкета и не очень хорошая, но тебе Родина доверяет показать свою преданность личным примером. Ты парень крепкий, берем тебя в артиллерию”».

По словам отца Петра, его учебка была весьма краткой. Рассказали, что артиллерия – это бог войны, показали, как пушку к грузовику прицеплять, как ящики со снарядами разгружать да подносить, куда запальный стержень ставить, как клиновой затвор устроен, как гашетку использовать, так «что-то недели две или три учили и отправили на фронт».

«Там я сразу в Бога поверил. Да и вообще, неверующих на фронте не было. Оно, конечно, батарея всегда стоит не на передовой. Часто врага не видишь. Но как немец полетит бомбить, так это по нашу душу. Тут в душе все молятся».

«Это сейчас все герои, – говорил отец Петр мне, подростку, уже в семидесятые годы. – Я всё у уполномоченного по делам религии хочу спросить: “А ты, брат, смерть-то видал? А то Церковь гонишь – герой, а душонка – в грош. Сожми в ладони – один ливер”. А на нас, попов, теперь всякий покрикивает».


ПРОТОИЕРЕЙ ПЕТР БАХТИН, ЕГО ВОЕННЫЕ ОРДЕНА, ДВЕ ПОХОРОНКИ И ПЯТЬ ЛЕТ ЛАГЕРЕЙ.  Из цикла «По Руси».  Автор протоиерей Павел Недосекин.


Форсирование Днепра.

Спойлер
ПРАВОСЛАВНЫЙ ИНДОНЕЗИЕЦ СЕРГИЙ: «БЕЗ ХРАМА МОЯ ДУША СТАНОВИТСЯ СУХОЙ».
Наш герой – удивительный молодой человек. Он родился и вырос в Индонезии, из протестантской конфессии через непростые духовные поиски в совсем юном возрасте он пришел к Православию и даже получил благословение нести послушание чтеца в домовом храме в индонезийском городе Сурабая, где собирается небольшая община. После по совету священника он принял решение выучиться на врача в России. Ныне стал алтарником в Старо-Покровском храме Ростова-на-Дону.

Его рассказ – о духовных поисках, непростой православной миссии в далекой тропической стране, о чудесных встречах и приключениях 18-летнего индонезийца в России, чья искренняя вера удивляет даже православных «со стажем».


Меня зовут Гералдио Лау Гефалдо. В крещении мое имя – Сергий. Мне 18 лет. Я индонезиец и родился в Индонезии, но у меня есть китайские предки: мои прадеды – эмигранты.


ПРАВОСЛАВНЫЙ ИНДОНЕЗИЕЦ СЕРГИЙ: «БЕЗ ХРАМА МОЯ ДУША СТАНОВИТСЯ СУХОЙ».


Гералдио Лау Гефалдо. В крещении – Сергий.
Спойлер
ВИКА С БЕЗЫМЯНКИ. Протоиерей Николай Агафонов.
ВИКА С БЕЗЫМЯНКИ. Протоиерей Николай Агафонов.


Эта история, изложенная протоиереем Николаем Агафоновым, опубликована в сборнике пасхальных рассказов «Тайна Воскресения», который выпустило издательство Псковско-Печерского монастыря «Вольный странник».


Выйдя из дверей барака, Вика, опасливо оглянувшись по сторонам и убедившись, что во дворе никого нет, облегченно вздохнула. «Может, мне пойти на свою остановку, а не шлепать вкруголя?» – подумала она.

– Это ты куда в такую рань собралась? – услышала Вика голос соседки Екатерины Матвеевны, и сердце ее затрепетало, как у пойманного кошкой воробышка.
Спойлер
СУЩИЕ ВО ГРОБЕХ. Рассказ.
СУЩИЕ ВО ГРОБЕХ. Рассказ.


Когда почти оттаявшую землю подвяливает весеннее солнышко, она начинает пахнуть чем-то таким щемящим, свежим-свежим, отроду знакомым; жаль вот, слова такого мне сейчас не подобрать. Это длится всего-то один-два дня, не больше. Травка ещё не высунулась, в оврагах по-над дорогой долёживает своё последний грязный снег...

Однажды в такую пору я проезжал городок, где четверть века тому назад начиналось моё церковное служение. На окраине городка остановился у старого кладбища, заглушил мотор. Ну и красотища! Кругом голубеют пролески, тетенькают синицы – и ни тебе машин, ни тебе криков, никакой вообще политики. Куда не кинь, куда не глянь – лишь влажные серенькие берёзы, прошлогодняя листва и кресты, кресты, кресты...

В здешнем храме, куда я, конечно же, предварительно заглянул, мне рассказали, что могилы наших тогдашних алтарников найти на этом кладбище будет совсем несложно: «Вот, пройдёшь главными воротами, и ступай себе всё время по центральной аллее. Как упрёшься в лес, так и увидишь – справа. Сразу узнаешь. Они там оба, рядом, как всегда».
Спойлер
КАРИНА. История, основанная на реальных событиях.
КАРИНА. История, основанная на реальных событиях.



– Смотрите, Карина идет, – произнес один из священнослужителей, и все разбежались, чтобы не пересекаться с ней.

Карину знали все: это была женщина лет 50, которая после семейной трагедии, как говорили жители одного грузинского городка, «ополоумела». Она кричала на всех, кто ей не нравился, приходила в церковь и могла помешать богослужению: то читала стихи, то вслух рассказывала сказки. Могла пуститься в пляс, а потом начать плакать, не замечая никого вокруг. Спокойной ее никто не помнил. Дружил с ней один только монах, который то гулял вместе с ней, то подпевал ей, то часами сидел на скамье рядом и беседовал с ней.

– Ты что-нибудь ела сегодня, Кариночка?!

– Нет! Ты же знаешь, я давно уже не готовлю! А кто мне будет готовить?! Меня никто не любит!
Спойлер
НИТОЧКА ВЕРЫ. Как знаменитая американка и атеистка из Самарканда возрождали православный храм в Ахлебинино.
Максим Васюнов.


Бисеринка за бисеринкой – пока не собралась длинная сверкающая нить из маленьких шариков. Затем другая, третья… Из этих нитей потом выкладываются не только узоры, а шьются целые иконы. Облачения, фон, нимбы… Всё, кроме лиц и ног. Так образы становятся воочию радостными и излучающими свет: бисеринки «горят» цветными каплями при любой погоде и любом освещении. Таких икон в Успенском храме села Ахлебинино, что под Калугой, – десятки. Даже иконостас здесь не написан, а вышит. Это невозможно представить. И даже когда видишь своими глазами – долго не веришь. А когда всё же перестаешь играть в Фому, задаешь логичный вопрос: кто же это сделал? Тут-то в вашу жизнь и врываются истории, которые тоже можно вышить бисером – в книге самых невероятных женских судеб.


Валентина.

НИТОЧКА ВЕРЫ.  Как знаменитая американка и атеистка из Самарканда возрождали православный храм в Ахлебинино.


Валентина Гулиева.


Жила, как все. Бедно. Советский и перестроечный Узбекистан не давал надежды на обеспеченную жизнь, если твоя профессия – медработник. Чтобы поднимать детей и не думать о голоде, приходилось шить на заказ. Женское дело. Обычное для тех лет. И все шло своим чередом, пока не получила Валентина Гулиева в начале 1990-х страшное письмо. Красивый почерк предупреждал: на носу конец света, хотите спастись – приходите в нашу церковь. Сегодня она уже и не помнит, почему, будучи атеисткой и подписчицей журнала «Наука и религия», решила проверить информацию в ближайшем храме у местного священника. Тот, конечно, объяснил ей сразу: никто, кроме Отца Небесного, о последнем часе не знает, и вообще нечего на секты время тратить. Голос у батюшки был громкий, внушающий доверие, да и сам он выглядел человеком образованным – это женщине понравилось. Она стала заходить в храм часто, спорить, слушать, снова спорить…

Однажды Валентина Гулиева сшила скатерть, до того красивую, что пожалела продать. Отнесла на приход. Дело было на Пасху, и вот приходит на праздничную службу, глядь – а ее рукоделие из-под Плащаницы выглядывает.

– А я тогда даже толком не знала, что такое Плащаница. Но смотрю на нее – и слезы текут. Ко мне просфорница подходит, на скатерть кивает: «Валентина, это ты делала?» «Я», – отвечаю. – «Знаешь, когда умрешь, в Царстве Небесном увидишь свою работу». У меня волосы дыбом встали. И всё.

Валентина рассказывает, и кажется, что для нее та Пасха – одно из самых важных событий. По крайней мере она так произносит это «и всё», будто уже увидела свои работы где-то не здесь.

– С тех пор я больше не шила на заказ.

Ирина.


НИТОЧКА ВЕРЫ.  Как знаменитая американка и атеистка из Самарканда возрождали православный храм в Ахлебинино.



Ирина Коншина.


Припеваючи жила. Была всемирно известной певицей. Театры со всего света приглашали ее в свои спектакли. В родной Америке она делила первые полосы газет с президентами. Но вот однажды Эмма Мэршон (так ее звали в девичестве) познакомилась с русским помещиком и оперным певцом Николаем Коншиным. Два таланта, две звезды – одна любовь. Их обвенчали по Флоренции, в США в честь этого впервые задвинули президента на вторую полосу, на первой художник нарисовал подвенечное платье.
Казалось, им бы теперь блистать в высших европейских обществах. Но как-то Николай опоздал на концерт к английской королеве, и это самое общество его не поняло. Контракты были тотчас же разорваны, и даже в родной Москве Коншина освистали – вместе с его знаменитой красавицей Эммой.

Допелись – поняли они и поехали в поместье Коншина в Ахлебинино. Место, которое перевернет жизнь Эммы с ног на голову. Было это в конце XIX века.

Валентина.

Годы шли, вера крепла. В ее родном Самарканде в 1990-е действовало всего несколько православных храмов. И все их она обшила – от облачений священнослужителей до салфеток. А самое главное – в каждом вышитые ею иконы. Валентина до сих пор удивляется: как они у нее получались, ведь тогда она даже техникой не владела. Мастерицей знатной Гулиева стала только в Шамордино. Приехала и за опытом, и за мудростью к матушке Евфимии. Слава о ней как о поцелованной Богом вышивальщице до самого Узбекистана гремела.
Но не сразу пустили сестры Валентину к матушке. Та очень болела, и опытом делиться сил уж не было. Хорошо, хоть Гулиева догадалась фотографии своих работ захватить – они стали пропуском к знаменитой рукодельнице.

Евфимия оказалась строгой: «Мясо ела? Тогда к Плащанице не подходи. Что у тебя там? Язва? У меня 15 лет язва – ничего страшного, потерпишь». Но технику свою наставница передала. Два раза Валентина приезжала в Шамордино, жила неделями.

Так вчерашняя медработница стала профессиональной вышивальщицей икон и облачения. И вскоре нить ее судьбы пошла на новый виток.

Ирина.

Вчерашняя певица в поместье мужа из себя барыню строить не стала. Засучила рукава и давай крестьян удивлять. Если до этого они от скуки спивались, то теперь времени даже вздохнуть не было. Американка помогала мужу с делами на конном и кирпичном заводах, открыла библиотеку, общество трезвости и организовала кустарный промысел народных вышивок. 700 женщин из 69 сел по рисункам самой Коншиной создавали настоящие шедевры: от Парижа до Нью-Йорка получить их считалось большой удачей.


Мало кто знал, что к такой бурной деятельности барыню подвигло горе – умер первенец. Спасаясь от депрессии, протестантка Эмма заглянула в храм и стала православной Ириной. Новую веру она поняла правильно: только труд и смирение помогут обрести настоящую радость.

В постах и молитвах она проводит месяцы. Объезжает монастыри, помогает великой княгине Елизавете Федоровне строить храмы, организовывает церковные праздники, обучает крестьян и дворян из соседних усадеб богословию. И кажется, ничто теперь не может помешать ее радости. Но очередная беда была не за горами.

Валентина.

Шьет облачения, вышивает иконы… Весь Самарканд ее уже знает как большого мастера. На местных знаменитых базарах специально для нее оставляют самый красивый бисер, всегда докладывают больше, чем она купила, а иногда и просто дарят целые мешки: ради Бога – пусть даже христианского – местные торговцы не скупятся. Но вот дочь Валентины стала звать ее в Россию, в неизвестное до этого село Ахлебинино, где-то под Калугой.

– Приезжай, мама, а то умрешь – кто тебя похоронит там?

– Я, дочка, три храма обшила, везде мои иконы – похоронят уж.

Этот диалог продолжался несколько месяцев, пока дочь не нашла нужного аргумента.

– У нас тут храм строить хотят, на месте старого. Того самого, который Коншина восстанавливала – основательница вышивального промысла!

– И я поехала, – рассказывает Валентина, стоя в небольшом храме напротив вышитого ее руками иконостаса. – Провожали меня всем Самаркандом, надарили целый сундук бисера! Вот он, – и она обводит руками иконы.

НИТОЧКА ВЕРЫ.  Как знаменитая американка и атеистка из Самарканда возрождали православный храм в Ахлебинино.



Икона работы Валентины Гулиевой.


– Про каждую могу целую историю рассказать. Некоторые я из Самарканда привезла. Прежде

всего взяла с собой образ Спаса в терновом венце. Обратите внимание: настоящий терн! Мы с этой иконой в 2008 году первый крестный ход в Ахлебинино совершали. И получилось так, что с того времени по сегодняшнее у нас идет восхождение на Голгофу, потому что восстанавливать весь промысел и строить храм очень тяжело. Одних судов пять прошло, чтоб землю храмовую вернули приходу, а сколько было недопонимания со стороны людей! В России я в первый раз столкнулась с неуважением и к старшим, и к вере, – здесь Валентина делает паузу, как бы раздумывая: говорить все как есть или не стоит. – Я даже хотела обратно уехать. Так тяжело было.

НИТОЧКА ВЕРЫ.  Как знаменитая американка и атеистка из Самарканда возрождали православный храм в Ахлебинино.


Успенский храм в Ахлебинино.


Ирина.

Ее нить истончилась до волоска, когда мужа нашли с пулей в голове в собственном кабинете. До сих пор историки гадают, самоубийство это было или предреволюционные брожения – на дворе стоял 1915 год.

В память о муже Ирина восстановила Успенский храм в Ахлебинино, стоявший разрушенным не один век. Церковь украсили крестьянскими вышивками, кружевами, полотенцами, коврами… Многие оклады и облачения Коншина вышила лично.

А потом Ирина вышла замуж за выпускника духовной академии, который приехал в Ахлебинино учить ее детей и петь псаломщиком в церкви. Он был моложе ее на 20 лет.

Крестьяне, любившую Коншину, осуждать не стали. Да и как осуждать: «Такой барыни на свете не сыщешь! Больно набожная была!» Эти же крестьяне после большевистской революции выгнали Ирину с семьей из дома и порушили Успенскую церковь.

Красная нить с белой распуталась тогда навсегда.
Страницы: 1 2 3 > >>

Новости клубов

11 минут назад
1 час назад
2 часа назад
3 часа назад
4 часа назад
4 часа назад
7 часов назад